dscheremet: (Default)

Инопланетная [livejournal.com profile] linum напомнила о детсадовских шкафчиках с картинками [ну нет, это поразительно: у них на Марсе всё обустроено так же, как у нас на Луне!]

Я помню, что группа менялась дважды, один раз менялся шкафчик внутри группы, что те же картинки дублировались на стульчиках [хотя тут соответствие строго не соблюдалось], но что у меня были за картинки – вспомнить не могу. При этом похоже, что, если я попытаюсь вспомнить это ещё когда-нибудь – я вспомню своё сегодняшнее вспоминание, поэтому мне придётся выбрать наиболее живописный вариант: я всегда хотел шкафчик с зайчиком, а мне достался какой-то другой, через один от зайчика [допустим, петушок], и я упрямо продолжал ориентироваться по зайцу [мой шкафчик – через один от зайца, направо].

Зато на дверце изнутри, это я помню очень хорошо, была недорисованная пентаграмма, три линии из пяти, что удивляло меня несказанно: кто это сделал? почему не до конца? зачем?

Я уже неплохо знал буквы, хоть и не всегда справлялся с направлением, но вычертить звезду самостоятельно не мог: когда я рисовал очередной крейсер «Аврора» – я бегал в раздевалку, заглядывал в свой шкафчик – и ненадолго понимал, как рисуется звезда; потом забывал снова. В школе, когда мой шкафчик оказался недоступен – оказалось, что достаточно вспомнить, как я к нему ходил.

dscheremet: (Default)

Ноль-один – это пожарные.
Ноль-два – милиция.
Ноль-три – скорая.
Ноль-четыре – служба газа.
Ноль-пять – тоже что-то, не то платная перевозка душевнобольных, не то доставка товаров населению.
И так до ноль-девять, справочная.

Они выписаны все – в книжке, толстой, как офицерский атлас; на первой странице.

А ноль-ноль – там нет.

Я набираю ноль-ноль – и слышу: шорохи, скрип, голоса. Будто кто-то разбирает бумаги за большим столом, и склоняется к соседу, и спрашивает вполголоса.

Я закрываю глаза и вижу большую, очень светлую комнату, и окно во всю стену, и много белых столов, и людей в белых халатах, но не как у врачей, а как у учёных, и на столах – бумаги, тоже белые, и мне не видно, что там написано. Может быть, ничего.

Когда мне нечем занять себя – я набираю ноль-ноль и смотрю, как они работают, но что у них в бумагах – мне не видно.

Сосед по парте говорит мне: это статика. Это ожидание набора. Ты же знаешь, как устроен номеронабиратель? – говорит мне сосед по парте.

Сейчас проверим, – отвечаю я, и набираю ноль-ноль, и говорю: Алло?

Люди в белом на миг застывают, поднимают взгляд от своих бумаг, и голос, усталый и спокойный, отвечает мне: Слушаю. И другой голос, усталый и нервный, отвечает первому: Семён – он говорит так: семь-он – отвечает первому: Семён, я же говорил тебе, это мальчишки балуются.

Я аккуратно кладу трубку на рычаг и больше никогда-никогда не звоню туда.

dscheremet: (Default)

При минус двадцати бордерская куртка стоит колом и поскрипывает, но это я уже писал.

Расскажу про «Возьми мою силу».

Сколько-то лет назад, когда я был похож на хиппи больше, чем настоящий хиппи, и ходил босяком и даже босиком, дядька выдал мне ключ от квартиры с истеричной собакой и денег [рублей десять, кажется; это было много].

Я варил собаке кашу, слушал пластинки – чёрные и синие – и приглашал к себе разных людей; ну, вот там был такой Смертник, свежеобритый, его вроде бы приняли c чем-то, и ещё была Скрипка с гитарой, и ещё другие. Лена Головина была.

И её как-то непонятно прихватило. Она как раз вывела Чайника на улицу, и поболтала с кастеляншей [кастелянша потом дядьке настучала], и что-то мы делали и почти спали – и тут её прихватило. А Смертник уже успел съесть из аптечки всё, что можно было есть и прикидывал, что делать с уксусом. Вот интересно, жив ли он ещё? И он начал советовать разную ерунду. И я тоже говорил что-то, наверняка предлагал вызвать скорую, и меня отговаривали: ты знаешь, что тогда будет? Ей нельзя.

А Скрипка – я не любил её, у неё всегда такой вид был, как у лошадниц бывает – Скрипка протянула Лене раскрытые ладони и сказала: «Возьми мою силу». И это, конечно, тоже ерунда страшная была.

dscheremet: (Default)

мы все носили бороды )

Это год 97, примерно

dscheremet: (Default)

Цок-цок-цок копытца по потолку, цок-цок-цок.

Заплатить двести рупий, чтобы тебя заперли в подвале прачечной – это, несомненно, очень интересный опыт, только вот что с ним делать? На эти деньги можно было бы… нет, не так: на эти деньги уже ничего нельзя… и снова нет: можно пялиться в темноту и слушать шаги прямо над головой, прямо в голове, и скрип тележки, и если бы можно было встать и уйти, не тревожа других… как будто можно чем-то потревожить больше, чем стуком и лязгом и шорохом и этим всем сопением и я встаю и иду вы знаете извините мне нужно выйти нет спасибо и встаю ещё раз и ещё и остаюсь на месте.

dscheremet: (Default)

Видел снежных зверей, ворующих сны. Проснулся в темноте, долго лежал: сна не было.

* * *

Я не понимаю, что значит «мучиться бессонницей». Просто закрой глаза и смотри. Или открой, какая разница. Когда я был маленьким, в этих картинках было больше цвета, сейчас – больше формы.

* * *

С ними можно играть.

dscheremet: (Default)

Эти люди – ну, из реалти-шоу – похожи не на настоящих людей, а на плохих актёров.

* * *

Привлекать публику для игры во вставных представлениях – как в «Гамлете» или в минкусовском «Дон Кихоте». Да, особенно в балете было бы забавно.

* * *

В школьном театральном кружке я ставил «Людоедство в поезде» Твена. По воспоминаниям – довольно авангардная постановочка вышла, с четырьмя стульями, пересаживаниями и переодеваниями (выворачивали школьные курточки наизнанку). Опять же по воспоминаниям – никто кроме вовлечённых в представление удержать нить повествования не смог.

Потом я ещё пытался поднять «Маленького принца», но срубился на этапе моделирования вулканов.

* * *

Не казалось ли мне, что в фразе «Не могу. Они смотрят!» из «Двух грошей надежды» они – это не козы и куры, а зрители?

dscheremet: (Default)

В волшебной лавке – конечно, я ещё не знал, что лавка волшебная, и странности расположения и времени работы списывал на необычность товара – в волшебной лавке торговали пряностями. Сейчас бы я и то удивился, но уже с другой стороны: нет куркумы? нет зиры? – а тогда я бормотал про себя: кар-да-мон, кар-да-мон, и непременно сбивался на кар-ма-дон, любимую воду ангела-альтиста, или: бадь-ян, бадь-ян, в скобочках: звёзд-ный а-нис, и, протягивая горсть отпотевших медяков, тут же всё забывал: а мне, эх, зелёного того двести грамм взвесьте…

Для меня-тогдашнего существовало две приправы: соль и перец, ну, хорошо, соль, перец и лавровый лист, а это, новое, приходилось сравнивать со знакомым: кар-да-ма-дон пахнет маринованными огурцами, бадь-ян – аптекой, шаф-ран – сохнущим школьным букетом, и только ваниль пахнет ванилью: одноклассник привёз мне щепочку ванильного дерева, так он сказал, и сказал ещё, что можно положить её в сахарницу, и тогда весь сахар станет ванильным, надо только аккуратно ложечкой подбираться, чтобы она в чашку не попала, а то отравишься.

Я не знал, что делать с пряностями, и добавлял их в чай, кофе и вино.

dscheremet: (Default)

Схватываю быстро; стоит показать трижды – и начинаю видеть, а через год, глядишь, и понимать.

Катька. Знаешь, отчего я саботировал прогулки по старому городу? А в новостройках, за речкой – ходил, нарочно не на той остановке сошёл.

Когда просто-хорошо – хочется добавить, а когда так-хорошо-что-ложись-да-помирай – включается защитный контур. Хитрый, как мёд с грибами. Я могу рассказывать с горящими глазами, посылать туда других, а сам – кланц! – опаздываю, герцогиня будет вне себя, в другой раз обязательно, ту-ру-ла.

Это страх. Вот такой хитровыебнутый, да, но – страх.

И, разумеется, как я ни берёгся – он таки меня поймал. Запишу-ка, чтоб не забыть.

город играет )

dscheremet: (Default)

Хочешь про собаку? Вот, слушай.

Я застрял под Режем, за Уралом, и была осень или зима, быстро темнело. Последний автобус ушёл час назад, а первый поезд шёл в два ночи, так было написано в расписании, но я ему не верил. Я прошёл по трассе километров десять, и из первой машины спросили, сколько у меня с собой денег, а во второй сидели какие-то тени и я с ними не поехал, а третьи сказали: «Собака твоя умеет себя вести? Давай её на заднее, грузись скорей, спешим!»

И я решил – мне ничего не оставалось, как решить так – что они приняли за собаку мой рюкзак, и я совершенно успокоился и доехал с ними до Свердловска, и в благодарность напридумывал им кучу всяких историй, и даже успел на какой-то ночной поезд.

Но ты же понимаешь, да?

dscheremet: (Default)

Бабушка с дедушкой довольно долго жили в Китае, в имении господина Мураками (бабушка произносит «Мурáками»; с ударением на второй слог), и, съезжая, прихватили с собою кучу всякого скарба: и жестянки с приправами, и веера, и даже кое-что из мебели: например, бельевой шкафчик.

Он до сих пор стоит у них (теперь уже – у неё) в ванной комнате: амальгама потрескалась и потемнела, у нескольких ящичков вместо ручек – проволочные петли. Он невысок: метр двадцать, вероятно, и в его зеркала я давно не помещаюсь, зато отлично помню своё отражение: я сижу на горшке, привалившись спиной к старой стиральной машине (её больше нет), у меня в руках – потрёпанная пластмассовая машинка (её, конечно, тоже давно нет, но я её помню).

Мысль, что зеркала эти отражают лишь сидящих на полу, посетила меня месяц назад; перед поездкой в аэропорт я достал из рюкзака крестовую отвёртку и спрятал её в нижний угловой ящик, к дедушкиным инструментам.

dscheremet: (Default)

С десяти лет играл с отчимом в шашки. Только с отчимом; с дедом мы играли в шахматы. Дед давал ладью форы.

Летом, в пионерском лагере, выяснилось, что в шахматы я играю плохо, а вот в шашки – неплохо. В тихий час я обыгрывал вожатых. Положил всех в отряде. В лагере. Напугал сторожа-КМС. Отправился на соревнования в Алушту. Соперник, артековский негр, на седьмой минуте поймался в треугольник Петрова. Я пожал ему руку. Мне выдали диплом с красным профилем Ленина и ленточку через плечо. Я поднимал флаг на линейке и подносил огонь к костру из лежаков на закрытии смены.

А потом, в пересменку, парень из отряда горнистов разделал меня под орех, три раза подряд.

И теперь – я не знаю: хорошо ли я играю? Плохо?

dscheremet: (Default)

Лет с пяти любимой книгой был утащенный у мамы с работы рекламный фольдер Молдплодовощ[чегототамещё]импорта.

Фольдер был сказочный. На одном развороте обмирали низками кораллов фонтаны томатного сока; на другом представлена была пища небожителей-космонавтов, нектар и амброзия.

А самый любимый разворот был таков: четыре шпаги (рапиры?) с чернёными фантазийными эфесами, а на клинках, вперемёж – мясо-сало, помидорки, синий лучок, и всё это – так красиво, так красиво

Сейчас думаю – что там могло быть? Семьдесят шестой год. Ну, меловка, немецкая печать, линеатура 133 максимум, сумма красок 250. А вот.

dscheremet: (Default)

Ни разу не жарил мясо на шпаге – зато изрядно фехтовал шампурами, это да.

После каждого показа «Д'артаньяна» на моего соседа по парте находило мушкетёрское поветрие; столь сильное, что приходилось шампуры прятать. Он находил их с безошибочностью истинного аддикта. Излечился он внезапно: в запале битвы с наших шампуров слетели предохранительные винные пробки, и я, проткнув половичок, которым он оборонялся, проделал аккуратную дырочку у него в груди.

dscheremet: (Default)

До 78-го года на дальнем пруду в Покровском-Стрешневе жили бобры, пруд был отгорожен сеткой; мы туда не ходили.

К олимпиаде бобры ушли, сетку сняли, а на деревянной карте у входа в парк чуть в стороне от нижнего пруда нарисовалась двуглавая башенка: «Охотничий замок Петра».

На следующий сезон квадратик сбили, надпись на легенде закрасили.

Мы приезжали на велосипедах, строили плоты, переправлялись на остров, собирали малину и землянику – и ни разу не подходили к замку ближе, чем на бросок камня.

Красное и белое, тёмная берёзка в пройме западной башни, и – всё.

Несколько лет назад пытался найти дорогу: густой подлесок, чёрная живая грязь. Сквозь зелень что-то белеет дымно.

dscheremet: (Default)

во сне летал
на самолёте
расту

* * *

у бабушки
мешок со шкураками
соболь енот
водяная крыса
вываливал на пол
садился сверху
играл
в индейца

* * *

антенны чебурашки
готовят из пары
жёстких магнитных
дисков
что там записано
тексты doors
сказка о тройке
отраслевые стандарты
нули
единички

dscheremet: (Default)

Ещё в марте в хоккейной коробке за домом хекало и ухало; и заглядывать внутрь боязно: сварные ворота у входа, на взгорке; мокрая, исчёрканная прошлогодней травой земля, порченым сыром отвалы снега, тени щелястых бортов с потёкшей как-бы-рекламой Pepsi и ещё чего-то, не успел разобрать; а там, на дальнем краю – залив талой воды…

– Тебе чего, пацан?
– Стрелу, – для убедительности я поднимаю лук, – стрелу не видели? У меня стрела улетела.
– Стрелу-у-у… Сюда слушай! Вон, видишь болото? Там, в самой серёдке, сидит лягушка. У неё и спрашивай. Ха!

Я прислушиваюсь: вроде бы, действительно, квакает. Или это птицы?

dscheremet: (Default)

Год назад делил купей с белобровым немцем; сошёл он в Кирове.

Немец сказался близким знакомым Грофа; уверял, что ныне профессор пишет из денег и даже не особо это скрывает.

В ответ назвался филологом; рассказал об египетских глаголах.

* * *

Зимой ехал с бабулькой из Меринги, святой: говорила о соседях – убийцах, бомбистах, ворах – и легко смеялась.

Коля-бомба, бомбу собирал зачем-то – на хлеб его поставили, девять детей поднимал, жена-то сбежала от него.

Механик наш, Тропачёв, мы куда только не ездили с ним, его подучил кто-то золото в Чехию носить, два раза сходил – на третий поймали.

А Маша! Окно в окно жили, она своего мужа убила, да моего обхаживать стала, сапоги вышитые прислала, но он не взял, нет. Такая смешная!

dscheremet: (Default)

He knew only that it was impossible to count them, and that this was somehow due to the mysterious identity between five and four.

У Паши Кучинского, моего одноклассника, на правой руке было четыре пальца. Общались мы мало, руку он тянул редко, и, в результате, несколько лет я и не подозревал об этой его особенности – до тех пор, пока учитель не задал совсем простой вопрос (пример простого вопроса: «Кто ещё не сдал деньги на завтраки?»).

Некоторые из учеников подняли руки. Учитель высчитывал и записывал. Я смотрел на Пашу, на его руку. Переводил взгляд на свою, сравнивал. Считал, пересчитывал: раз-два-три-четыре… пять? Четыре? Сколько? Четыре или пять? Че… Сколько?

Я был поражён настолько, что почти проснулся. Что мне помешало? Звонок?

сисоп

Mar. 12th, 2006 04:35 pm
dscheremet: (Default)

Серж потрясал роскошной шевелюрой: в те времена подобный хайр дозволялся лишь артистам да тунеядцам. Тунеядцев ловили и стригли.

Лентяем Серж не был: в терминалку приходил первым, скакал на одной ноге меж столами, наматывал кусок ветоши на деревянную рейку, окунал в литровую банку с надписью «Яд!», драил жёсткий диск, заводил машину – и к нашему приходу крошил об общепитовскую розетку уже десятый бычок. Ему не в лом было всякий вечер менять пароль. «Забудешь!» – подначивал я. «Не дождёс-си!» – отзывался он из-под вороха распечаток.

Однажды он приволок на работу магнитофон и полиэтиленовый пакет – «с ручками», как тогда говорили – битком набитый кассетами; ценность необычайная. «Что там у тебя?» – подскочил я. – «Аквариум! Всё – Аквариум!» – с гордостью ответил он; я был поражён: насколько должен быть хорош этот неведомый мне Аквариум, чтобы пожертвовать на него целую гору кассет?

Серж воткнул магнитофон в сеть, кинул: «Запоминай песни!» – и ускакал минут на пять, потом вернулся с карандашом и перфокартой, уселся поудобнее и спросил: «Что было?» – «Гармония мира и чай даст нам всё», – отрапортовал я. Серж забулькал, задрал деревянную ногу в йоговскую позицию, похлопал по карманам – и вдруг выдал: «Слушай, у меня есть двадцать копеек. Если ты найдёшь ещё руб-шесят – я угощу тебя вином. Идёт?»